staty

                                           Дервиш

       Провеяли ветви соцветий в печали вуалей над профилем, темным, как... кофе над мрамор­ным маврским лицом, над кольцом белых тел, об­ступивших плетеный помост; за мгновенье до это­го черный кофе тянули из чашечек, — здесь, в этих шашечках (желтых) (плетение кукурузного цвета); завеянный белыми веями ласковых складок бур­нуса, как дерево, дервиш застыл.
       Вдруг он дернулся, сдернув с себя дорогую по­вязку; и нервною судоргой рук бросил на земь ее: глухо ухали «у» гоготливые дудки; рассыпалась длинная прядь с непростриженной острой макуш­ки, ему очерняя и лоб, и плечо, как змея; а в мешке копошилось что-то; —
       Кто он? Точно сдавленный, давний удар, раздробив­ший любившую душу, развеявший и море, и сушу, из дервиша сдержанным шелестом вдруг изошел; в шумный звук, в тайный дар, в давний жар непо­тухнувших умных наук:
       —   «Ассауйя».
       Я вижу движение, слушаю...
    ...Такой глухой, глухой, глухой, такой немой; побледневший стоит, опадая овальным лицом, бес­предметно надменным; медленно-нежным движе­нием голых оливковых рук поднимает железный свой жезлик, поблескивая острием на цветных петухах и на птахах ковра, прикрепленного к стен­ке; вот кисти повисли как лилии; руки бросаются в звуки; лицо горбоносое, с прорезью маленьких усиков, — точно камея из камня, которую тайно точили, чертя испещрением черточек долгие годы художники; каменной маской лицо пронеслось над мешком; иссяклось выражение, которое по­том вспоминал я в Каире, склоняясь над стеклян­ною крышкою... в булакском музее и видя — су­хое лицо той кирпично-коричневой мумии, тело которой за тысячи лет называлось: — Фараоном, Рамзесом Вторым.
       Темный хаос уже шевелился под этим худым, беспристрастным, бесстрастным лицом теперь древнего дервиша: тысячелетие лихо летело и пла­кало в черном безумии звукам отдавшихся глаз; и ярчайший алмаз — прокипел под зрачками, под ликом, холодным, как чистая льдинка с упавшим налетом коричневой пыли земли; африканской земли; — звуком звука откуда-то ухнувших дудок он мучился в бурных безумиях: скрючился, выпря­мился; и — взвился, как точно искристый диск, его лик: миротворного гения, в пении тихих молений, таинственных бдений: в забвенье видений.
       Скорбящие губы согнулись в кипящие трубы: затейливо змеиной усмешкой; и плечи, и шея, и грудь опрокинулись в желтый мешок; и чернея как змеями, прядями прядавших локонов бритой его головы с непростриженной вовсе верхушкой макушки, с откинутой как-то ногой и с летающим ярким железом железного жезлика в легких лета­ющих складках; — напоминал в своем умном без­умии он не уж мумию: фурию!
       Дернулось, дрогнуло белое тело араба; отпря­нул за рядом ныряющий ряд белых тел, быстро прыснувши прядями брошенных в воздух бурну­сов, когда привскочил, угрожая летающим жалом чернеющий перст, из отверстия; и — на циновку просыпалась скользкая кобра: извилистым, лью­щимся телом обежала она по плетениям желтых, как лапоть циновок.

2
 

Эзотерика и духовное развитие 'Живое Знание'